О психотерапии и о жизни.

А.Алексейчик (Литва)
 Беседу вела Гунта Деге (Латвия)
 статья опубликована в журнале
  Экзистенциальная традиция: философия, психология, психотерапия номер 2 в 2005 году.
  
 Гунта: Александр Ефимович, как бы вы определили кем вы являетесь?
 Алексейчик: если вы меня спрашиваете кто я такой, то мне хочется ответить с психотерапевтического анекдота:
 «приходит больной к психиатру и говорит, вы знаете, доктор, все так сложно, что не знаю с чего и начать. Тот говорит, ну если вы не знаете с чего начать, начните с самого начала. Ну, доктор, если с самого начала, то с начала я создал небо и землю.»
 Так вот, если учитывать, что я в этом деле 45 лет, то это целая вечность. Но если все это немножко упростить, то я есть в первую очередь врач, во вторую – я все-таки психиатр, который смотрит на людей с мрачной точки зрения – чем они страдают, что у них болит, ищу у них в первую очередь не нормальное, а  болезнь. Но третье, и наверное самое важное, когда мы говорим об о мне как о профессионале, это я - психотерапевт, и тогда я уже у них, моих пациентов, ищу их сильные стороны, с точки зрения, какие душевные процессы у них сохранены, какие гиперкомпенсированы для того, чтобы уравновесить и восполнить то, что у них хромает. А потом я смотрю, как им помочь, исходя из того, кто они, как они могут сами себе помочь и как я могу помочь себе в помощи им.
 Дальше наверное я заведующий отделением, и это тоже имеет значение. Это большей степени связано с ответственностью. Я ответственен в какой то мере за всех больных в нашем отделении, за семью больного. Но также важно, что я несу ответственность за все отделение. С каждым из больных нашего отделения я беседую и пишу свое мнение, свои рекомендации для врача и психолога, они конечно вольны поступать по своему, ибо они с этим больным проводят больше времени и узнают его по лучше, но тем не мнении какую то ответственность я за них несу. По мере возможностей я веду своих больных и каждый день присутствую на группах, где иногда я 10 – 15 минут поработаю с каким то больным и это потом благотворно влияет на общую динамику группы. Когда проходит большая группа один раз в неделю, то я иногда вмешиваюсь и в терапевтические процессы не только своих больных, советую коллегам, консультирую их. После этого мы обсуждаем, что у нас идет хорошо, что плохо. Я так сказать занимаюсь шевствованием и над больными и над своими коллегами, когда их кое в чем подправляю.
 А вообще то я себя чувствую патриархом, ведь все с меня и началось, хотя и психотерапия была и до меня, но я был первым психотерапевтом профессионалом. Я всегда подчеркивал, что я занимаюсь терапией, где 90% психологического и психотерапевтического воздействия, а 10% лекарственного. Даже, когда я веду частный индивидуальный прием, то эту пропорцию я всегда соблюдаю. К сожалению у нас в Литве как на государственной, так и на частной психиатрической помощи больше ориентируются не на качество, а на количество и пропорция есть в точности наоборот.
 Сейчас мой подход можно назвать терапевтическое сообщество. Все наше отделение является терапевтическим сообществом. Могу привести пример из жизни отделения. Недавно у нас в отделении был конфликт между больным и его лечащим врачом. Больной открывает на распашку дверь в мой кабинет и кричит: «так сколько надо заплатить вам и лечащему врачу денег для того, чтобы вы обратили на меня внимание?». Я говорю, что если таким тоном, то лично я разговаривать с вами не склонен, но так как объясниться с вами я должен, то пожалуйста будет у вас группа и я приду туда вместе с вашим лечащим врачом и мы разберемся там при свидетелях. Так вот, через полчаса после начало группы я беру этого доктора, правда заранее я не предупредил его, но говорю вот есть на вас жалоба вот и пойдемте разбираться публично...
  Иногда бывает, что надо больных защищать от врачей, иногда, что врачей от больных, иногда больных друг от друга. Я спрашиваю группу, кто верит, что у нас в отделении уделяют больше внимания тому, кто заплатил. Несколько людей поднимают руки и верят, что если заплатил, то получат больше внимания, но большинство все-таки не верят. Потом я говорю: теперь доктор покажите сколько у вас в кошельке денег, а если вы не можете, то я покажу сколько денег у меня. Доктор показывает, у него 700 литов, я говорю, что у меня больше, а теперь я прошу больного показать сколько денег у него в кошельке, он открывает, и там только 30 литов, но этот больной действительно бедный человек. Я говорю: больной, те деньги что у доктора это ваши деньги? У него так много потому, что у вас так мало? Он говорит – нет. Я говорю, слушайте с такими та деньгами вы думаете, что доктору нужны ваши 30 литов? Вот если бы вам было 3000 литов, то можно было бы вам и позавидовать. Я спрашиваю в группе: нужны ли кому ни будь его 30 литов? Оказывается, что никому они не нужны. И вот я и спрашиваю больного: так если вы такой бедный, то, что вы кричите сколько надо кому дать? А больному я говорю, что этот пример показывает, что он по настоящему болеет денежным вопросом, что это проявление его болезни. Потом я спрашиваю больного, сколько все-таки времени вам уделил доктор, он подчитывает и набирается 2,5 часов, спрашиваю других больных сколько времени уделялось им, оказывается, что у кого то чуть больше, у кого то чуть меньше, но примерно одинаково. Дальше я спрашиваю больных,: а Кому не хватает того времени, что уделил доктор? Тоже по разному.  Потом я спрашиваю группу: кто верит, что этому больному не уделяют внимание потому, что он не дает денег? И ни одна рука не поднимается.
  Я люблю говорить, что если умеешь любить, то и за пять минут, а если не умеешь, то и за пять часов нечего не сделаешь.
  А больному говорю, что это его вина, что он не получает из того, что доктор ему дает, что это у него искаженное восприятие, что ему недодают. Знаете, как в этом анекдоте: «говорят, что негры в Америке недоедают. Так вот, у меня такое предложение, все, что они недоедают, пусть присылают нам.»
 Больной, если вы недоедайте значит вы сами виноваты, и к доктору я претензии не имею.
 Гунта: от куда вы это берете, как приходите к решению? Что это: опыт интуиция, знания?
 Алексейчик: но если вот так сказать, то самое важное в жизни это опыт. Конечно и знания тоже со временем приобретаются, но знания сами по себе, когда они не употребляются, то они не много значат, хотя бы потому, что забываются, потому, что от знания, что делать, до умения делать, путь долгий. Знания, которые обогащены, которые являются личностными, тогда это уже опыт, тогда можно выбирать способы применения знаний.
 Гунта: вы как-то готовитесь или вы на месте выбираете, что и как делать?
 Алексейчик: Когда я был молодым и имел всего 5-10 лет практики, то я готовился. Я люблю говорить, когда ты профессионал, то задавая больному вопрос, ты должен иметь хотя бы 3 гипотезы, что он тебе ответит, и одна должна быть наиболее вероятной. А если у больного нет ответа, то ты должен иметь хотя бы 3 ответы, что ему подсказать. Со временем это переходит в опыт и я могу себе позволить импровизировать. Как говорит афоризм: «первых 10 лет ты работаешь с пациентами для того, чтобы заработать авторитет, а оставшиеся 20-30 лет, авторитет работает на тебя.» Надо сказать, что это также и опыт – с начала ты работаешь на опыт, а потом опыт работает на тебя, и ты можешь чувствовать себя совершенно свободным. Надо сказать, что первых 5 лет я все-таки больных боялся, особенно боялся, что не разберусь, не помогу итд. Мне всегда было страшно отвечать на вопрос больного: доктор, а вы мне поможете? Так легко обещать, что помогу я не могу. Когда меня спрашивают: доктор, а какая у меня болезнь? Я уже в те времена говорил больным какая у них болезнь, и говорил, какой примерно прогноз, например, если параноидная или шизоаффективная шизофрения, то прогноз конечно лучше, чем у неврозоподобной. Со временем я научился отвечать больным, что болезнь, конечно, у вас очень серьезная и сложная, но форма хорошая, а помогу я вам или нет, зависит от нашего с вами сотрудничества, т.е. если я один буду против вашей болезни, а вы где-то на стороне, то я не уверен, что помогу, но если мы вместе будем против вашей болезни и нам еще поможет ваша семя, то шансов у вас побольше, ну, а если еще и с Божией помощью, то с вашей болезнью мы справимся. Так со временем я становился все храбрее и храбрее и сейчас могу сказать, что как психотерапевт я очень храбрый, как психиатр я достаточно храбрый, но как врач я достаточно робкий, потому что это все-таки шире, как невропатолог - я конечно, храбрее многих своих коллег в отделении, но недостаточно храбрый, потому, что мои знания в этой области слишком давние.
 Гунта: правильно ли я понимаю, что стаж вашей работы 45 лет?
 Алексейчик: с 4 курса я уже работал психиатром, значит мой стаж с 1962 года, это значит 42,5 года, а если учесть, что до того уже три года ходил волунтировать, то получится и все 45.
 Гунта: как это вы с самого начала хотели стать психиатром? Обычно в первых курсах все хотят стать хирургами?
 Алексейчик: я не хотел стать хирургом именно потому, что очень хорошим хирургом был мой отец. Я к нему ходил и смотрел, как он работал, и понял, что таким замечательным хирургом как он, я никогда не стану. И я решил, что интереснее всего для меня будет в области душевных болезней, ведь 20 век самый травматический век в истории человечества и в физическом и в душевном смысле, войны, революции, коллективизация, репрессии итд.  И я думаю, что могу быть довольным тем, чего я достиг, на сколько я был творческим в этой области. Мой отец от смерти спас наверное тысячи людей, а я может быть сотни, от самоубийств, настоящего сумаществия, инвалидности, а учитывая, что я и преподаю и обучаю кое кого, то мои ученики тоже благое делают.
   В какой-то мере моя миссия в том , что я учу моих коллег не злоупотреблять лекарствами.
  Любопытные данные я прочитал в старых архивах об одной губернской больнице, в которую за год прибыло около 1112 больных и выписалось 1080 человек, из них - несколько умерло, но большинство, которые выписались, выписались выздоровевшими. У меня такое убеждение, что если человека излишне лечить и не дать ему переболеть так по настоящему, а вот так вот облегчить ему состояние лекарствами, то он может болеть и болеть. Мы как будто фиксируем эту болезнь, например, нейролептики делают болезнь более медленной, тягучей, более хронической. Тоже самое если у человека грипп с  высокой температурой и если он ее переболевает, то через неделю все в порядке, а если ему дать аспирин и температура снизится, то он может болеть и 2 и 3 недели. Тоже самое если у человека психоз, то лучше всего, чтобы он его переболел и знал, что у него за болезнь. Так я и говорю своим коллегам: не торопитесь лечить, поговорите с больным, как со здоровым, пусть видит, что вы его за дурака не держите, за сумасшедшего не держите, и вообще, это не психический больной, а душевный больной, душа у него болит, а от того, что душа такая, ему трудно жить на свете.
  А иногда и надо говорить, что вы не только душевно больны, но вы духовно больны, это дух ваш больной, но это, конечно, очень сложно и трудно объяснить человеку так, чтобы он понял. Иногда я говорю, да, вы не дурак, мозги у вас хорошо работают, вы видите хорошо, слышите хорошо, чувствуйте не плохо, а вот все вместе в целое у вас не складывается, эта мозаика у вас распадается, и смотрите вы на мир через эти дырки.
 Гунта: Александр Ефимович, а какой вы как человек?
 Алексейчик: Надо сказать, что я очень разный человек, с одними я один человек, с другими я другой, но это не значит, что я претворяюсь или изменяюсь как-то, просто я поворачиваюсь к этому человеку одним из аспектов своей личности, для каждого имею свою грань с которой я могу этого человека понять, проникнутся его трудностью, сочувствовать и поверить ему, чтобы потом смочь ему помочь.
   Ведь не зря говорят, что самое главное, диагностическое и лечебное средство в психиатрии это личность врача.
 Гунта: лечебное – это понятно, а в каком смысле диагностическое?
 Алексейчик: значит опять анекдот: «один говорит, я лечил одного больного от желтухи, два года лечил, а оказалось у него рак. Второй говорит, да медицина такая несовершенная, я одного три года лечил от желтухи, а оказалось, что он китаец.»
  Так вот диагностически надо видеть китайца, иначе ты рискуешь лечить его от желтухи. Это именно опыт, что надо видеть, видеть и видеть. И тут никакой компьютер человека не заменит.
 Гунта: а что это все-таки такое? Это ваша интуиция, или...?
 Алексейчик: это опыт. Конечно и интуиция есть. Интуиция это, как неосознаваемый опыт, который потом должен быть оформлен, подтвержден рассуждениями и обоснованиями, которые подтвердили бы диагноз.  Но по моему это все-таки опыт, потому, что одна и та же болезнь у разных людей может протекать по разному, и разные болезни у разных людей могут протекать одинаково, а различать это очень трудно. Но а помогать тем более, потому, что путь к выздоровлению, у разных людей идет по разному.
 Гунта: но вы, как я понимаю, все-таки ориентируетесь на это здоровое, что в человеке есть?
 Алексейчик: Когда я диагностицирую, то тогда я, конечно, ориентируюсь на болезнь, ибо в первую очередь я врач, потом я психиатр, а потом психотерапевт, который должен ориентироваться и исходить скорее из здоровой психологии и спускаться в низ для того, чтобы тащить потом человека обратно в его здоровую психологию, нежели исходить из патологии и потом не знать, куда вести пациента.
  В психиатрии все сложно... порой в физической медицине существует принцип, чем быстрее выздоровеешь, тем лучше, но в психиатрии это не так, надо медленно выздоравливать. Например, при депрессии, если человека быстро вылечивать, то получиться, что он растормазился, но еще не выздоровел, он начинает быть активным, а ему еще так плохо, что он пошел и повесился или отравился. Потому из состояния депрессии надо выходить постепенно. И тут к стати надо упомянуть о политике здравоохранения, которая одними мерками пытается мерить койко дни соматических больных и наших – душевно больных, что конечно не сопоставимо и даже вредно для выздоровления психических больных.
 Гунта: Александр Ефимович, почему вы тогда не создаете собственную клинику?  
 Алексейчик: и тут я могу сказать, что когда можно работать не обращая внимание на деньги, то это конечно настоящая роскошь.  Могу теперь выбирать, с каким больным хочу работать, какой мне более интересный. Вот я себе выбираю 5 больных с которыми мне интересно, но а если бы я был зависим от денег, то приходилось бы принимать по 15 больных в день и мы с вами так беседовать возможно не могли бы. Почему? Да подумайте, беседовать с 15 больными в день, да еще и быть с ними в душевном контакте это просто не мыслимо. Правда если запускать их по системе то можно, но тогда ни о каком душевном контакте и речи быть не может.
 Гунта: вы очень красиво работаете с деньгами, но мне создалось впечатление, что вы как то высокомерно к ним относитесь.
 Алексейчик: нет, нет, нет. Так я, по моему, и при вас говорил, что есть три гениальных изобретения человечества: первое – огонь, второе – колесо, а третье – деньги. Три основных кита на которых общество держится. К деньгам я отношусь с очень большим почтением, но вот другие к деньгам неправильно относятся. (смеется)  
    Вот даже миллионеры по 500 лит за сессию мне платить не хотят, богатых и щедрых людей очень мало.
    Знаете анекдот: «Чем социализм хорош? Тем, что можно удовлетворять свое любопытство за счет государства.»
 Гунта: расскажите,пожалуйста, как у вас появилась идея о семинаре?
 Алексейчик: надо сказать, что я, конечно, это сам не придумал. В то время было трудно кому либо объяснить, что такое групповая терапия. У меня есть представление, что я в Союзе был первым, кто этим занялся.
  Начинал я с гипноза и рациональной психотерапии, теперь конечно даже смешно. Приходит ко мне больной и говорит, доктор, я боюсь сойти с ума. Я говорю, тогда скажите мне что-нибудь сумасшедшее, а он не может, так вот, говорю я, не так то просто сойти с-ума. Увидите что-нибудь, чего нет, не можете, так вот, знаете сколько вам пить придется, чтобы галлюцинации появились?
   А вот такие более гуманистические вещи нам были не известны. Первой книгой для меня была Морено «Социометрия», ее можно было прочитать только по специальному допуску. После прочтения я сам начал что то пробовать, надо сказать, очень по своему пробовать. Главное было, как воздействовать на людей через людей, не прямым образом, а косвенно. Был у нас в отделении больной, который хотел справку, что он не сумасшедший. Значит собираю я 10 больных и спрашиваю, кто у нас здесь самый умный? Сколько книг прочитали, ну 2000 прочитал, значит умный. Тогда я говорю, теперь вы как самый умный расставьте этих людей по уму, кто самый умный, кто самый глупый. Вот я и говорю, смотрите, я ведь его не подучивал, а он вас дураком не считает, потом заставляю самого глупого сделать тоже самое, и оказывается, что опять этот человек в числе умных, вот, говорю я, даже дурак вас умным считает, и человек уже задумывается. Так я и начал работать и убедился на сколько это в действительности эффективно. Конечно с начало преподавать и делать все это публично мне возможностей не было.
  После того, как я поехал в Германию и попал в группы совершенствования на собственном опыте, я предложил это сделать у нас в больнице, хотя многие психиатры были этим не довольны и особенно, когда я впервые привел на семинар больных. Я привел этих больных на семинар и объявил, что они потом нас оценят как специалистов. Был большой шум, да как это так, больные будут с нами психиатрами на одном семинаре, да еще будут нас оценивать. А я привожу пример: один старый психиатр мне говорил, знаешь как отличить, кто здоровый, а кто больной? – вот тому, которому я при выписке из больницы написал, что он здоровый, за того я могу сказать, а остальные, кто ходят по улицам, за них я ручаться не могу. Пока они у меня не проболели и не вылечились ихнее здоровье под сомнением.
   Я всегда говорю, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Там в Германии я увидел и мало того, что увидел, я там у них и поработал и попереживал. Они даже удивлялись, от куда я такой взялся, я говорю из Советского Союза, и тут то удивление было еще больше. Так вот, я приехал и начал тут передавать опыт, а потом сюда съезжались люди из всего Союза. В то время учиться психотерапии это по большей части было слушать лекции, а тут люди могли все это увидеть и на себе и испытать.
  Я думаю, что если я хорошо умею лечить шизофрению, то я должен немножко ею болеть. Когда я по настоящему работаю с больным, то это Мы работаем, наше Мы больное, а Мы наше это и мое Мы, не Я часть Мы, а Мы часть Я. И вот, когда мы так начали работать, то бывало, что на семинаре участвовало по 300 человек. В этом году у нас уже будет 28 семинар.
  Благодаря семинару появились и ученики. Некоторые такие хорошие, как Римас Кочунас, который счел нужным применить все это и в своем институте.
  На семинар приезжали и такие известные личности, как Марк Евгеньевич Бурно и Виктор Викторович Макаров с женой и другие, которые нас обогащали, все они люди своеобразные, интересные, это их Я становилось нашим Мы, когда я с ними общался, и благодаря этому семинар развивался и сыграл большую роль в психотерапии того времени.
 Гунта: как вы пришли к названию интенсивная терапевтическая жизнь? Было ли это изначально?
 Алексейчик: с начало это даже не называлось групповая терапия, а коллективная терапия, потому, что в Советском Союзе нельзя было делать групповую психотерапию. И когда я пробовал как то дискутировать с профессором Либихом Сергеем Сергеевичем, то он говорил: « какая может быть групповая психотерапия, группа может быть только преступная, а коллектив здоровый.» 
   В советское время нельзя было делать акцент на вере, но я сразу видел, что вера это очень важная. Потому я работал не с верой, а как быть более уверенным, как быть доверчивым там, где можно быть доверчивым. С начало у веры, до веры, а потом люди привыкали и к таким сложным образам мышления как вера, а потом переживание веры, ведь та вера, которая была в советское время в нее тоже вжиться надо было, пережить ее. Жизнь если она не просвещена верой, то этого не достаточно, вера позволяет по настоящему проявиться душе, проявиться духу. В эту сторону все и развивается.
 Гунта: это понимание как то связано с вашими личными убеждениями или это просто развивалось по ходу жизни семинара или жизни вашего отделения?
 Алексейчик: я не могу выделить, ведь настоящая вещь она имеет много корней. Это связано со всем объемом моей работы и моим личностным развитием. Я всегда был достаточно верующим человеком. В советское время, конечно, нельзя было ходить в церковь будучи студентом медиком, я и не ходил в церковь, иногда заходил, но только, когда службы не было, но я это никогда не рекламировал. Только когда с больными общался и видел, что человек верующий, то делал на это акцент. Надо сказать, что мне по жизни везло, и не только на профессионалов, с которыми я общался, но и на пациентов, мне например за мою жизнь среди пациентов ксендзов было человек 20. Вот когда я с ними общался, особенно с первыми.
 Был у меня пациентом один ксендз и я ему говорю, что вы как то отличаетесь от других, вы какой то храбрый, вы что смерти не боитесь?
 - Нет, не боюсь, он отвечает, я уже туда собираюсь.
 - а вы уверены, что там, что то будет после?
 - Уверен.
 - От куда же такая уверенность?
 - Давайте я вам в Священном Писании покажу, что там будет после .
    И хотя я до сих пор не очень уверен, ведь врачам, я думаю, это естественно сомневаться в виду тех знаний по анатомии, биологии и физиологии, которых мы имеем,  но этот человек мне показал, что можно быть уверенным, и для него это совершенно очевидный факт.
   Я всегда был достаточно верующим, не так абстрактно – глядя на икону, но более практически, через своих пациентов, когда с ними – истинно верующими, общаешься, то вера передается. Вера ведь так же, как знания и убеждения, передается, а если они не передаются они не действенны.
    И когда я увидел как вера действенно помогает пациентам, я начал с этим работать. Конечно, в советское время не было Священного Писания, за то был доступен Лев Толстой «В чем моя вера» и «Исповедь», я давал пациентам это читать и было видно как это целебно действует.
 «Интенсивная терапевтическая вера» это практика веры. Адам и Ева были бессмертны и когда они согрешили, то в мир вошла смерть и болезни, значит первоначально, с чего все начиналось – с греха. Что такое грех? Отпали от Господа Бога, от веры, от чего то существенного. То же самое в жизни – что такое психическое здоровье – это быть самим собой, не отпадая от цельности от сущности. А что это такое? Это реализовывать себя, и не просто так, как я этого хочу, но это реализовывать себя по замыслу Бога об о мне. Когда я отпадаю от своего призвания, от того, к чему меня призывает моя судьба, значит я отпадаю от Бога, а это грех.
 Гунта: как вы думаете, можно ли быть психотерапевтом без этого чувства призвания?
 Алексейчик: значит анекдот: «едет в старое время бабушка в вагоне 3 класса вместе со священником, и бабушка токая сравнительно молодая, но пожилая, значит жизнь знает. Она говорит: батюшка пока мы тут едем можно я вас спрошу? Он говорит, пожалуйста, дочь моя.
 – вот знаете я не всегда бываю хорошей, я мужа пилю, но всегда потом каюсь, я правильно поступаю?
 – Правильно.
 – знаете, батюшка, иногда вкусненького хочется и я сем, но я потом каюсь, я правильно поступаю?
 – Правильно.
 – Вы знаете, я иногда завидую, но потом каюсь, я правильно поступаю?
  – Правильно.
  Вот она говорит, говорит и все время спрашивает: правильно ли я поступаю, а потом говорит: батюшка, я наверное вам уже надоела, но вот хочется еще спросить: как вы думаете я правильно живу? Батюшка говорит: дочь моя, вы живете правильно, но напрасно.»
     Так вот, я представляю, что можно быть психотерапевтом без такого настоящего призвания, но тогда это будет не так эффективно ни для пациентов, ни для самого этого человека. Призвание конечно желательно, но знаете, как я люблю говорить: « все лучше, чем водку пить». А если говорить с юмором, то лучше быть плохим психотерапевтом, чем плохим психиатром, это все-таки гарантия, что не отравишь кого то, не сделаешь инвалидом итд, и лучше быть плохим психиатром, чем быть плохим хирургом, хоть есть гарантия, что не зарежешь лишних десять человек.
   Потому я решил, что буду лучше психиатром, чем недостаточно хорошим хирургом.
 Гунта: Александр Ефимович, вы интересно и глубоко работаете с чувством любви, как вы к этому подошли?
 Алексейчик: любить другого человек может только тогда, когда он сам цельный, когда он является самим собой, это когда все у меня в порядке: когда я хочу и могу посердиться, извиниться, попросить прощение, когда у меня могут быть хорошие чувства, могут быть и плохие, и для того чтобы любить, надо иметь другого человека, и любить надо тоже цельного человека, который не притворяется ради меня, а проявляет себя таким, какой он есть на самом деле, вот тогда это два равноценных партнера. И только тогда, когда мы не притворяемся друг перед другом, только тогда мы можем друг друга обогатить. Вот вы - это ваше нажитое за жизнь, ваше настоящее, а ведь делиться можно только своим, красть можно все, что угодно. В любви у нас настоящее общение и потому любовь терапевтична и отношения настоящие. Если я люблю вас и естественно вы любите меня, то и я начинаю любить себя не идеализированного какого то, но настоящего, ведь несомненно во мне есть что то хорошее, если вы смотрите на меня такими добрыми глазами, а когда я люблю себя, я и вас могу больше любить, и также вы, если вы любите меня, вы и себя больше любите, а потом и наших общих детей будете любить, если вы любите меня, то и будите любить моих папу и маму. Вот тогда любовь нас объединяет. Ну а если смотреть глубже, то вы знаете, что у Бога есть много имен – Бог есть Истина, Бог есть Путь,  Он Всемогущий, Он Создатель, и Бог есть Любовь.
   А начинал я, конечно, не с таких высот, а по хулигански: умеете ли вы дотронуться до руки другого человека так, чтобы ему было приятно, значит любите, а не умеете, значит не любите, а говорить можно, что угодно, а вот сделать и показать, что в действительности имеешь к человеку хорошие добрые чувства, это не легко, ибо надо этих чувств иметь.
 Гунта: иногда вы работаете вместе со своим сыном, как это для вас?
 Алексейчик: как вам сказать, не все у меня с ним получается. В общем то я доволен. Если так метафорически, то вспоминается случай, когда я приходил в первый раз волунтировать к своему отцу на операции, он там все сделал и говорит мне: ну давай заканчивай. Я говорю, папа ты что, я же никогда этого не делал, а он говорит, ну и что, пока ты со мной ты можешь делать все что угодно, если сделаешь что то не так, я все исправлю. Так вот я думаю, когда он со мной, он мог бы делать многое, но он делает каких то 5-10%, имею к нему претензии. Когда то и мой отец имел ко мне претензии, он хотел чтобы я стал хирургом, но никогда мне не навязывал свою волю, давал мне возможность быть самим собой, но и я к сожалению даю своему сыну быть самим собой. Боюсь, что он в недостаточной степени пользуется возможностью побыть мною, ведь быть самим собой в какой то мере это быть своим отцом. Лично я чувствую, что я сын своего отца, а он рядом со мной мог бы стать кем бы он не захотел стать, но для этого надо некоторое время действительно побыть в любви и согласии. Но ему более интересно быть со своими сверстниками нежели с людьми, которые с другой эпохи. Я думаю, что он бы мог хорошо работать, быть хорошим ассистентом, но надо чтобы он сам этого захотел.
  Гунта: благодарю вас за столь вдохновляющую беседу.
  
 С доктором Александром Ефимовичем Алексейчиком беседовала Гунта Деге, психотерапевт из Риги.